Кабиночки  

(Las Cabañitas)

..

Краткая биография 

Адольфо Риверо Каро, доктор наук

Адольфо был политическим диссидентом в течение 20 лет,  до того как его изгнали из Кубы в 1988-ом году.  Во время борьбы против режима Батисты, он являлся национальным главой организации, Кубинская коммунистическая молодежь.  После революции, он нес ответственность за международные отношения, идеологию и организаторские работы.  После того, как он ушел из организации молодёжи, он стал профессором марксизма в университете Гаваны, а также он стал главой Комиссии общественного расследования учебных заведений революционного обучения ЦККП. Был выгнан из партии в 1968-ом году, после кризиса микро фракции. Он стал одним из первых активистом организации Кубинский комитет по правам человека. Адольфо был арестован 30-го апреля, 1980 года, когда кубинские граждане пытались получить политическое убежище в посольстве Перу.  В результате все бывшие коммунисты были арестованы.  Он просидел 21 месяц в тюрьме.  Он был арестован второй раз в сентябре 1986 и просидел еще 5 месяцев.  Благодаря усилиям его брата, ему было дано разрешение уехать из Кубы в мае 1988 года.

_____________________________________________________________

Эмилио-Адольфо Риверо Каро

Эмилио-Адольфо, доктор наук и юрист (1951), а также и профессиональный журналист с 1951 г., занимается политикой с 10 марта 1952.  На 7 лет старше своего брата, он был известен движением анти-Батистов.  Он также был против советизации Кубы во время Кастро и стал лидером антикоммунистического подпольного движения.  Эмилио-Адольфо уехал из Кубы в июне 1960-го года, но вернулся, подпольно, через два месяца.  Из-за ряда неудачных действий, он опять уехал из Кубы в ноябре 1960-го года.  Он вернулся опять на Кубу при помощи парашюта 3-го марта, 1961 года, за 50 дней до операции под названием  «Залив свиней», после того как он предупредил своих американских союзников, что численность анти Кастровских войск увеличилась слишком быстро, что они были не профессиональны, а также что среди них были коммунистические провокаторы.

Эмилио-Адольфо был арестован 23-го апреля, 1961 года, через шесть дней после операции под названием «Залив свиней».  Его схватили в доме одной женщины, которая приютила Эмилио-Адольфо, не зная о его деятельности.  Его посадили в тюрьму  «Ла кабана», главную тюрьму Гаваны, вокруг которой был ров с водой.  Его перемещали несколько раз, прежде чем посадили в «Лас кабанитас», где велся допрос, о чем здесь описано.  Он был приговорен к тридцати годам  лишения свободы и, наконец,  был освобожден 13-го октября, 1979 года. Через  восемь дней после освобождения он уехал в Коста Рику и 6-го декабря, 1979 года уехал в США.  Он сейчас является гражданином США.

Оба сына названы в честь отца - Адольфо.

_______________________________________________________________       

Предисловие

Адольфо Риверо Каро

              21 мая 1988 года самолет кубинской авиакомпании доставил Адольфо Риверо Каро и его жену из Гаваны, Куба в Париж. Десять лет на трех континентах прикладывались невероятные усилия, чтобы этот борец за права человека, а также бывший представитель Кубинской Коммунистической Партии смог покинуть остров. Его освобождение в конечном итоге обернулось ссылкой. Таким образом, Фидель Кастро решил избавиться от одного из лидеров Кубинского Комитета по Правам Человека.

            Пройдя паспортный контроль, Риверо Каро оказался перед небольшой группой людей, ожидавших прибывающих пассажиров. Казалось, он нервничал. Высокий мужчина, одетый в фуфайку, поприветствовал его, подняв руку. Это был Луис Руиз, мультипликатор и юрист, занимавшийся политическими делами, с которым он познакомился много лет назад на центральном дворе тюрьмы «Комбинадо дель Есте» в Гаване. С ним были Иларио Санчез и Хордана Миранда, кубинские борцы за права человека, теперь проживающие в Париже.

            Посреди столь типичного кубинского шума все искали представителя «Франс Терр д’Азиль», который должен был принять эмигранта. Однако тот опаздывал, не ожидая, наверное, такой пунктуальности от кубинского самолета. Окинув взглядом толпу, Риверо Каро встретился лицом к лицу с крепким парнем, чья голова была выбрита до блеска. Последний, распростер объятия и громогласно воскликнул: «Willkommen, Bruder! Du bist frei! Endlich!» Это был его брат Эмилио Адольфо, который покинул Кубу и тюрьмы Фиделя Кастро восемь лет назад после восемнадцати лет заключения в качестве политического преступника.

            Счастливое объятие ознаменовало встречу двух братьев, которые в течение долгого времени были непримиримыми политическими врагами. Старший, Эмилио Адольфо, антикоммунист, сначала боролся против диктаторства Батисты, а после, когда Революция открыла эпоху тоталитаризма на Кубе, - против Фиделя Кастро. Адольфо, младший брат, еще до Революции был коммунистическим ополченцем и смертельным врагом политических убеждений брата. В конце концов, он стал раскольником в управлении Кастро, затем, как и его брат, попал в тюрьму, а после в ссылку.

            Встречая брата в Орли, Эмилио Адольфо выполнял обет, данный им восемь лет назад – ждать его в любом аэропорту мира, куда бы он ни прибыл. В предыдущие девятнадцать лет братья практически не виделись. Они кратковременно встретились, когда Эмилио Адольфо был в тюрьме, и позже провели несколько часов вместе в течение восьми дней между его выходом из тюрьмы и отъездом с Кубы. Через тайную корреспонденцию и прослушиваемые телефонные звонки им удавалось поддерживать связь, пока Емилио Адольфо непрестанно боролся, чтобы освободить своего младшего брата.

            Теперь в Париже, они проводили дни, разговаривая, и постоянно перебивая друг друга комментариями и анекдотами. Они много смеялись, много раз неожиданно замолкали, направляя взгляды на ковер, в окно, куда угодно кроме лица другого. Оба много страдали по вине другого, и некоторые секреты открывались с большой болью. Каждый пытался разрушить мир другого, и в то же время, каждый был обязан жизнью другому.

            Братья осознали, что их идеи, взгляды, оценки людей и ситуаций необыкновенно схожи. Они также чувствовали, что, наконец, нашли кусочки сложной политической мозаики, которые ни один из них не смог правильно соединить.

            В эти лихорадочные дни был начат проект, который оба вынашивали в независимости друг от друга - освидетельствовать конфликт, сначала противопоставивший, а затем объединивший их.

            Я, пишущий это предисловие, один из этих братьев, хотя и не уверен более, который из них.

Емилио-Адольфо Риверо

                                        LAS CABAÑITAS

            12 августа 1961 года я был переведен из тюрьмы «Ла Кабана»  в штаб-квартиру «G-2». Зал III был переполнен, 40 человек в одной комнате, в полу дыра для туалета, опасения по поводу доносчиков и оглушающий шум от системы оглашения, установленной снаружи над окном. Среди нас многие ожидали казни, кто в скором времени, а кто в течение нескольких недель.

            За два дня, проведенные там, я познакомился со светилом национального бокса, Пуппи Гарсия, чья смелость, агрессия и вместе с тем человеческая теплота делали его одним из наиболее популярных по  «G-2»  кубинских боксеров. Чуть ранее Пуппи был приговорен агентами к издевательской казни после тщетной попытки заставить его говорить.

            Нас кормили рисом и фасолью, в которых некоторые из заключенных видели корм для скота. Мы называли его «гуанина», словом, возможно, происходившим от «guano», что по-испански означает «навоз», хотя я никогда не знал, кто изобрел этот эпитет. Порой нам также давали немного мяса или рыбы.

            После двух дней, проведенных в зале номер три, меня привели на авто стоянку и поместили на задней части небольшого фургона. В нем не было ни сидений, ни окон, а на полу и стенах не хватало обивки. Пассажиры должны были сидеть, откинувшись на голый металл. Я заметил, что ни водитель, ни конвой не торопились отправляться, и я интересовался причиной задержки.

            Вскоре я осознал назначение фургона. Под ослепительным августовским полуденным солнцем этот прочно закупоренный ящик обернулся настоящей печью. Через несколько минут я был вынужден снять с себя всю одежду, даже носки. Пот с меня катился градом. Почти через два часа солдат наконец-то открыл дверь, взглянул на меня и спросил сардонически: «Тепло?». Я кивнул и, улыбаясь, ответил: «Немного». Он захлопнул дверь, и через несколько минут машина тронулась. Я обратил внимание, что нас сопровождали две машины, одна спереди, другая сзади. В фургоне было тесно и не было ничего, за что я мог бы ухватиться. Меня мотало из стороны в сторону. У меня создалось впечатление, что направление меняли очень часто с целью дезориентировать меня.

            Меньше, чем через час под колесами заскрипел гравий. Охранники открыли дверь, и я, держа в руках свою одежду и ботинки, ступил на землю. Мы припарковались у лестницы заднего входа частной резиденции. Двенадцать человек с преувеличенно угрожающими лицами расположились вокруг. По их намерению запугать меня я узнал людей, затравленных коммунистической кампанией, которые формировали колонны расстрела и вырезали своих собратьев в тюрьме «Ла Кабана», а также по всей Кубе. Они закрыли мое лицо полотенцем, и кто-то повел меня наверх.

            В камерах «G-2» тюрьмы «Ла Кабана» я слышал об этих частных домах, превращенных в центры ареста, где содержались мужчины и женщины, по определенным причинам особенно интересовавшие офицеров безопасности. С черным юмором эти дома назывались «Las cabañitas» или «Кабиночки» с намеком на приглашение в маленькие «cabañas», однажды выстроенные вокруг бассейнов фешенебельных отелей Кубы. Теперь я находился в одной из этих неизвестных «cabañitas». 

            В комнате не было никакой мебели. Если я хотел отдохнуть, мне приходилось лежать на полу. Жара, хотя и не такая, как в фургоне, заставляла меня потеть постоянно. Из тридцати одного дня, проведенных там, я имел всего день передышки от этой жары, и то благодаря тому, что сентябрь в субтропиках прохладнее. Даже мои кальсоны были невыносимы, и я был вынужден оставаться совершенно голым. Сначала я их использовал в качестве подушки, но раздражаемый светом, я обернул их вокруг железного абажура, защищавшего лампочку. Вскоре охранник открыл глазок и прокричал: «Сними свои кальсоны оттуда!». «Свет режет мне глаза» - протестовал я, претворяясь, что не понял намерение тюремщиков. «Так и предполагалось» - проорал он.

            Я пробыл в «Las Сabañitas» с четырнадцатого августа по 14 сентября. За исключением двух-трех более или менее прохладных дней я все время был обезвожен и вскоре был полностью истощен. Август - обычно самый жаркий месяц в Гаване, и температура часто поднимается выше ста градусов по Фаренгейту. А в непроветриваемом помещении – более ста пяти. Ослепительный свет так подействовал на мое зрение, что даже несколько недель спустя, после прибытия на Сосновый остров, я продолжал видеть вспышки перед глазами.

            В течение первых восемнадцати дней мне не давали мыться или бриться. Я старался не замечать сильного зуда. Когда же мне, наконец, позволили помыться, вместо мыла мне дали моющее средство «Фаб». Все это закаляло во мне ощущение, что я скоро буду переведен в другую тюрьму для суда или казни.

            Сон был нерегулярным, так как днем и ночью стражи бегали по лестницам, крича: «Подъем!». В ограниченных помещениях крики и топот солдатских ботинок по ступенькам создавали ураганный шум. Все это было задумано с целью сделать жизнь заключенных невыносимой и держать их нервы в постоянном напряжении. Кормили меня три раза в день. Завтрак состоял из куска хлеба и кофе с молоком, обед и ужин – из риса с фасолью, а иногда из рыбы или мяса. Пластиковый пакет, как те, что используются для молока, разрезанный пополам, служил стаканом для воды.

            Мне стало известно, что со мной на одном этаже содержалось еще двое заключенных. Через трещины в окошке на двери я иногда мог наблюдать, как их ведут в ванную. Один был высокий худой седоволосый мужчина в очках. Я видел его примерно в течение недели. Другого я видел всего два или три раза. Что стало с этими людьми? Мне не пришлось узнать ни их имен, ни остались ли они страдать в тюрьме, или были  казнены, что часто происходило в то время.

            Где я находился? Я не знал адреса, но мне представился шанс узнать, кому принадлежал этот дом. Однажды охранник сидел на стуле, прислонившись спиной к моей двери. Всматриваясь через щель в двери, через его плечо я увидел, что он перелистывал фотоальбом. На нескольких фотографиях я узнал бывшего президента Кубы Мигеля Мариано Гомеса. Я был в резиденции семьи бывшего президента! Этот президент был защитником гражданских прав и пользовался высоким уважением со стороны жителей Кубы. Я обещал себе, что если я останусь в живых, то эта семья непременно узнает, сто стало с их резиденцией. Только через девятнадцать лет мне удалось выполнить эту клятву.

            К тому времени я практиковал хатха йогу уже пять лет, примерно по часу каждый день. Я не нарушил этой привычки даже во время моего заключения. В «Las cabañitas», подвергаясь сильному физическому и психологическому напряжению, я увеличил время занятий. Я оставался в позе «salamba sirsasana» (на голове) по сорок пять минут, измеряя время по сообщениям на «Радио Reloj», которое на первом этаже часто и очень громко включалось охранниками. Несколько раз я занимался йогой по два-три часа. Это помогало. Хотя мое пребывание в «Las cabañitas» привело к тому, что я потерял вес и стать очень бледным, мое здоровье, за исключением мигания перед глазами, было в порядке. Дисциплина, к которой я себя принуждал, была важным преимуществом в состязании интеллектов с тремя членами «G 2», которые меня допрашивали, и с людьми, которым докладывались результаты допросов.

            Очевидно, охранники и офицеры наблюдали мои упражнения в глазок, так как каждый раз перед допросом кто-то снизу кричал: «Привести йогу вниз!».

            Я находился в доме тридцать один день. В течение двадцати одного или двух дней меня допрашивали семь раз. Каждый допрос длился три часа, пару раз от трех до четырех часов. Несмотря на то, что допросы не сопровождались пытками, это был суровый опыт. От моих ответов

зависели моя жизнь, жизни моих друзей и заговорщиков, так что я думал, что отвечать. Каждый раз я чувствовал, что иду по минному полю.

            Первая встреча состоялась на следующий день после моего прибытия. Двое солдат зашли в комнату, пока третий проводил обыск. Они проводили одну и ту же процедуру каждый раз, когда я покидал комнату, даже если я просто шел в ванную, которая находилась в двух шагах от моей двери. Один из солдат закрыл мне лицо полотенцем, а другой повел меня к лестнице. Я задавал себе вопрос: «Они собираются пытать меня? Ты должен вытерпеть все, не произнеся ни слова» Я думал, как и всегда, когда во время борьбы с Батистой я представлял, что меня поймают, и будут пытать.

            Когда мое лицо открыли, я находился в комнате, где была небольшая барная стойка. Я стоял у стеклянной двери напротив террасы и заднего двора. Двое молодых людей также были здесь. Они представились членами «G-2». Один был высокий, худой и со светлой кожей. Другой невысокий, крепче и темнее. Они назвали свои имена, но так как я счел эти имена фальшивыми, то вскоре забыл их. Высокий, который, как оказалось, был выше званием, брал ведущую роль на допросе. Несколькими годами позже, в тюрьме, я узнал, что его имя было Бланко.

            Они начали спрашивать, когда и как я прибыл на Кубу, и чем я занимался с тех пор. Я сказал, что приехал на лесоперевозочном корабле из Центральной Америки. Моим намерением было, как я утверждал, использовать мой опыт в революции против Батисты а мои контакты в правительстве и вооруженном сопротивлении, чтобы писать статьи о внутренней ситуации на Кубе, особенно о вооруженной борьбе. Я собирался продать эти статьи «СВС» и «New York Times» за сто тысяч долларов. Я долго говорил о своих занятиях во время революции, своих впечатлениях, критике революционного правительства и о создавшемся антагонизме. Они слушали очень внимательно, не перебивая.

            В конце моего монолога, Бланко произнес леденящую фразу: «Брэнд, ты в очень опасной ситуации. Мы знаем, чем ты занимался, как ты попал на Кубу – не на корабле, а на самолете, и не зайцем, а как парашютист. Если хочешь, я покажу тебе на карте ферму, где ты приземлился».

            Когда он назвал мое кодовое имя, «Брэнд», и описал, как я в последний раз тайно попал на Кубу, я не дал себе моргнуть, ни один мускул на моем лице не шевельнулся, но я чувствовал, что моя кровь леденеет. В то же самое время меня охватывала ослепляющая ярость. Кто-то заговорил! Но кто и как много было сказано?

            Бланко продолжал: «Мы арестовали последнюю кошку. Хотя мы не знаем всего, у нас достаточно информации, чтобы расстрелять тебя. Твой единственный шанс спасти свою жизнь – дать детальную информацию обо всей своей деятельности, контактах, оружейных запасах, обо всем. Я повторяю, Брэнд, либо ты сообщаешь нам то, что мы требуем, либо ты идешь к стене».

            «Я не знаю, о чем вы говорите» отвечал я.

            «Coño! Хватит вешать мне лапшу на уши!» - взорвался Бланко.

            «Это бесполезно, Брэнд,» - восклицал темнокожий Рамон. «В бурном море, где ты плавал, у нас была своя лодка. Небольшая, но очень стоящая. Мы знаем больше, чем ты можешь себе представить «G-2» знает, что говорит и что делает. Говори, мы можем прийти к соглашению».

            В этот момент стеклянная дверь напротив террасы открылась, вошел мужчина, одетый в гражданское, и обратился к Бланко: «Вас к телефону». Бланко встал и вышел за дверь. Пришедший отвел Рамона к террасе, где они заговорили пониженными голосами. Через несколько минут вошел военный, который привел меня на допрос. Мое лицо опять закрыли полотенцем и проводили наверх. Свет в моей комнате раздражал меня более, чем прежде, а жара была еще более невыносима.

            Несколько дней спустя смотровое окошко неожиданно открылось, и кто-то пролаял: «Брэнд!». Я продолжал ходить по комнате, как будто ничего не слышал. Дверь открылась, и опять вошли два человека в униформе с полотенцем в руках. Когда меня привели вниз, Бланко и Рамон уже были в баре. Первый заговорил: «Послушай, Брэнд...». «Мое имя Эмилио Адольфо Риверо» -

перебил я. Бланко и Рамон обменялись могильными взглядами, затем Бланко продолжал: «Мы не хотим убивать тебя. Для революции ты излечим. Сотрудничая с нами, ты спасешь свою жизнь. Мы не обещаем тебе свободы. Тебе придется провести какое-то время в тюрьме, но не долго. Послушай, в этот раз нет необходимости давать нам имена. Мы знаем, существуют оружейные склады, но мы не знаем где они. Я предлагаю тебе следующее: мы даем тебе телефон. Ты говоришь своим людям, чтобы они немедленно бежали, так как «G-2» на пути к ним. У нас нет оборудования, позволяющего вычислить, куда ты звонишь, за такое короткое время. Потом ты даешь нам адрес, твои друзья спасаются, мы конфискуем оружие, а ты спасаешь свою жизнь. Я повторяю, ситуация очень серьезная. Мы не хотим расстреливать тебя, но мы сделаем это, если ты нам не поможешь».

            «Я не знаю, где находится оружие, и у меня нет никакой информации для вас» - ответил я.

            Рамон и Бланко опять посмотрели друг на друга, затем Рамон спросил: «Что ты можешь нам рассказать об Аурелиано?».

            «Он мой хороший друг».

            «Да, мы знаем, что он твой друг. Вопрос в том, имеет ли он какое-нибудь отношение к тому, чем ты занимался».

            «К моим журналистским проектам? Нет, я не видел его больше года».

            Рамон посмотрел на меня, то ли с насмешкой, то ли с ненавистью, то ли с любопытством и спросил, «Что ты можешь рассказать о своем брате?».

            «Он фанатик коммунистических идей. Он провел около года в Венгрии. Я помню наш разговор в мае 1960, наша первая встреча в Гаване после его возвращения. Когда мы встретились, он обнял меня, и мы пошли в ресторан. Мне показалось, что в его голосе был какой-то упрек или ирония, когда он сказал: «Ты перекормлен». Мы начали говорить о Пасторите Нуньес и ее строительных планах в Восточной Гаване. Ее сильно критиковали за то, что, желая ускорить строительство, она не соблюдала всех юридических формальностей. Мы с братом сошлись на том, что строить дома нужно было срочно. Об остальном можно позаботиться позже. В целом мы имели одинаковое мнение относительно всех революционных мер, которые мы обсуждали. Я сказал ему, «Послушай, Адольфито, я был бы рад видеть тебя священником. Но если бы это произошло, я захотел бы, чтобы ты стал Папой Римским, потому что ты мой брат. Мне не нравится, что ты коммунист. Но раз уж так сложилось, я хочу, чтобы ты достиг высших позиций в партийной иерархии. Я хочу, чтобы ты добился успеха». Его ответ был: «Что ж, не могу пожелать тебе того же».

            Мои следователи расхохотались, услышав эту часть истории. Я продолжал: «В то время мои родители уже жили в Вашингтоне. Я сказал брату: «Los vejos» (старики) очень скучают без нас. Звони им иногда. Хотя Партия и оплачивает твои расходы, они должны понимать, что тебе необходимо общаться с родителями». Он ответил: «Не сравнивай свою мораль с моей». Это была семейная драма, и его непримиримость ранила меня. Однако я убедился, как сильно Адольфито любил родителей. Я любовался и гордился чистотой и самоотрицанием, с которыми он отстаивал свои принципы». Так я закончил свою историю.

            «У твоего брата светлая голова» - заметил Рамон. Они попрощались, и я был препровожден в свою комнату, как обычно с завязанными глазами.

            Я осознал, что я в ловушке, из которой будет трудно выбраться живым. Казни были на Кубе ежедневной рутиной. У меня не было сомнений, что «G-2» считало меня ответственным за куда более серьезные «преступления против революции», чем те, за которые многие уже поплатились жизнью. Что им было известно обо мне? Из комментариев Бланко было ясно, что кто-то заговорил. Имя, которое он использовал, «Брэнд», было псевдонимом, который я использовал исключительно с лидерами тайных вооруженных организаций. Бланко уже определил меня как одного из лидеров подполья. Несколько человек, помогавшие мне с парашютным прыжком, знали очень мало о моей деятельности, но этого было достаточно, чтобы сообщить «G-2», как я попал на остров. Этого было достаточно, чтобы подписать мне смертельный приговор.

            Тем не менее, во время второго интервью произошло что-то, что, как я полагал, было очень важно и выигрышно в моей ситуации. Имя моего брата было упомянуто следователями, а не мной. Я знал, что лидеры старой охраны Коммунистической Партии очень уважали моего брата за его прошлую и настоящую деятельность в молодежных коммунистических организациях. Я заключил, что «G-2» было известно об этом. Давая дополнительную детальную и правдивую информацию об Адольфо, как о закоренелом и самоотречённом коммунисте, я, возможно, пошатнул уверенность руководителей «G-2» в необходимости казнить меня. Само по себе это не могло спасти меня, но в комбинации с другими усилиями, сделанными в мою пользу заграницей, моя роль как юриста, основателя революции и, главное, журналиста, а также неблагоприятная огласка в случае моей казни могли предотвратить мою смерть.

            На третьем допросе я почувствовал, что следователи, как и я, были напряжены больше обычного. Я пытался обойти их вопросы и перевести разговор на идеологические темы или на мою борьбу с Батистой. Я много говорил об Аурелиано Санчес Аранго и его знаменитой работе «Frente Nacional Democracito», «Тройственный Союз А». Я рассказывал, как он стал легендой не только для членов конспирации, но и для вооруженных сил. Его новобранцы в армии, навигации и полиции сделали возможной победу десятого марта. Я обсуждал, как восстание свергло власть, которая уже была изрядно ослабленная собственным моральным разложением. Я также остановился на воспоминаниях о Фиделе Кастро, том периоде, когда мы были однокурсниками, на первом курсе юридической академии, и как я навещал его в тюрьме на Сосновом острове и позднее, в ссылке в доме Марии Антонии в Мехико.

            Наконец, Бланко перебил меня. «Ты можешь рассказать нам о Фоксе?»

            «Я никого там не знаю» - ответил я. Он говорил об одном из самых больших и роскошных кондоминиумов в Гаване. Я там много раз встречался с Альфредо Исагирре. Тогда Альфредито, как я его звал, учился конспирации под моим началом. Однако не тот факт, что Альфредито мог меня скомпрометировать, расстраивал меня больше всего. Меня больше волновало, что в том здании, я и имел две встречи с одним из важнейших представителей конспирации, развивавшейся на Кубе. Намекал ли Бланко на эти встречи? Если так, то это означало крах практически всей повстанческой деятельности на острове. Я все же был склонен думать, что Бланко говорил об Альфредито, как потом и оказалось. Альфредито, который всегда был смел, талантлив и трудолюбив, также имел слабость к женщинам. Я подозревал, что именно через этот канал в «G-2» узнали о моих контактах с ним.

            Потом Рамон сказал, что если я решу сотрудничать с ними, они меня сделают меня своим агентом внутри тюрьмы. Они вознаградят мою работу, и постепенно я буду получать больше и больше денег. Мой ответ был: «Не оскорбляйте меня». Больше они не поднимали этот вопрос.

            Бланко начал четвертое интервью с сообщения, что «Департамент», как они иногда называли «G-2», требует результаты допросов. Однако Департамент был опять разочарован, так как получил только мой анализ ситуации, в которой находилась Куба. Я настаивал, что революция была в смертельной опасности из-за свого антагонизма по отношению к Соединенным Штатам. Я верил тогда, что Американское правительство не примирится с существованием на Кубе режима, союзного СССР. Это лишь вопрос времени и случая, когда Соединенные Штаты сотрут Революционное правительство с лица земли.

            Бланко настаивал, что мои длинные уклончивые речи неубедительны и что я не должен себя настраивать на возможность избежать расстрела.

            Часто, когда они угрожали застрелить меня, и когда я не мог контролировать враждебность, создававшуюся во мне, я начинал бессмысленно и опасно шутить: «Если уж решено казнить меня, я скажу то же, что сказал китаец перед расстрелом».

            «А что он сказал?» - полюбопытствовал Бланко.

            «Una ´peliencia má» («una experiencia más», или «еще одно испытание»), – сказал я, изображая китайский акцент.

            Бланко громко рассмеялся, а Рамон смотрел на меня очень мрачно. Я никогда не видел его таким серьезным. У меня мелькнула мысль, «Что я делаю? Меня вот-вот казнят, а я все шучу».

            Бланко тоже неожиданно стал серьезным. Он встал и произнес: «Это бесполезно. Ты, как я вижу, принял решение. Ты хочешь совершить самоубийство. Вопрос решен. Если мы увидимся опять, ты сможешь рассказать нам о своей жизни. Что хочешь – твое детство, юность, романы, браки. Короче, все, что угодно. Очень возможно, что мы заинтересованы узнать тебя получше». До этого дня я никогда не чувствовал подобного напряжения между нами. Я чувствовал, что если бы они могли решать, то они убили бы меня на том же месте и в ту же минуту.

            У себя в комнате, я думал, что больше никогда не увижу их. Я и не представлял, что мы начинали решающую шахматную партию, где на кон была поставлена моя жизнь. Невольно, я готовился сделать смелый ход.

Эмилио Адольфо Риверо

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

             Бланко и Рамон вернулись через несколько дней. Как Бланко и обещал, они не задавали вопросов о моей подрывной деятельности. Вместо этого Рамон просил меня рассказать о своей жизни, все равно что. Я согласился, и набросал им свою историю. Это был наш самый долгий разговор из всех.

            Пока мы говорили, Бланко два или три раза вызывали из комнаты, что мне показалось странным. Я вспомнил, что на предыдущих встречах он тоже отлучался под разными предлогами. Я решил, что один из членов группы, возможно включавшей русских, подслушивал в соседней комнате и периодически вызывал Бланко, чтобы сообщить свои наблюдения относительно моего поведения и предложить линию допроса. Мне казалось, что сегодня у руководства не было ко мне вопросов, и что отлучки Бланко никак не влияли на наш разговор.

            Бланко и Рамон слушали мой монолог внимательно, но равнодушно. Когда они собирались уходить, Бланко сказал: «Я спрашиваю, хочешь ли ты сделать что-нибудь, чтобы спасти свою жизнь? Ты знаешь, что нам нужно от тебя. Ты отказался сотрудничать. Есть ли у тебя другие идеи на этот счет? Мы жаждем услышать».

            Этот вопрос поймал меня врасплох. Моей первой мыслью было, что предлагают что-то вроде последнего желания или завещания перед казнью. В течение нескольких мгновений я не произнес ни слова, Рамон и Бланко молча ждали моего ответа. Наконец я сказал: «Вы могли бы дать мне еще два-три дня? Я хочу подумать». Они посмотрели друг на друга, а затем Бланко повернулся ко мне и просто ответил: «Хорошо». И они ушли.

            Я размышлял над словами Бланко. Понятно, что любое предложение, выдвигаемое мной с единственной целью спасти свою жизнь, будет встречено требованиями со стороны моих следователей. Это была дорога, ведущая на кладбище, потому что не приму никаких условий сотрудничества против моих товарищей по конспирации. Я хорошо осознавал, что новым правительством Кубы вопрос о жизни и смерти заключенных решался исключительно в политическом контексте. Никакие мои доводы в пользу сохранения моей жизни веса иметь не будут. Я мог, по-видимому, избежать казни только в случае, если моя жизнь будет полезна правительству или если моя смерть навредит ему. Ясно, что моя жизнь зависела от политических факторов, и я начал анализировать их.

             Моя оценка внутренней ситуации на Кубе основывалась на моем собственном знании кубинского подполья. Силы состояли в основном из людей, которые имели высокие цели, но были лишены конспирационного опыта, политической проницательности и были нереалистичны в своих ожиданиях. Более того, многие из них строили планы о деятельности на Кубе после свержения Кастро, в то время как до главного сражения было очень далеко. Они до сих пор видели Кубу такой, какой она два года назад, и не обращали внимания на социальные и политические силы, развязанные революцией.

            Все эти амбициозные фантазии процветали из-за всеобщего заблуждения, что правительство Соединенных Штатов будет терпеть советскую военную базу всего в девяноста милях от американского берега. Дни Кастро были сочтены, не зависимо от того, что сделало или не смогло сделать подполье. Отдельные жизни могут быть потеряны, но главная цель будет достигнута. Так я думал до конца апреля 1961.

            Основа нашего движения пошатнулась, если не разбилась в дребезги, после того, как правительство Соединенных Штатов отказалось поддерживать силы, оставленные им на берегу «Playa Giron», а также после ареста более трехсот тысяч кубинцев и неопределенного числа иностранцев за несколько дней до и после вторжения. Кубинцы были грубо разбужены осознанием того, что новая система и новый деспот захватил остров. Имея опыт борьбы с некоммунистической тиранией, мы не были готовы к борьбе с последними. Для населения Кубы аресты стали нормальным явлением. Они были произвольные, люди без доказательств обвинялись в причастности к конспирации. Богатых и среднеобеспеченных людей арестовывали на основании, что они были враждебны коммунистической власти как активные или отставные служащие армии. Лидеры независимых профсоюзов считались врагами государства. Любой, когда-либо имевший контакты с американцами, считался потенциальным врагом. Все эти люди были арестованы и содержались во временных тюрьмах, а иногда из-за их количества, даже на стадионах.

            Почти все, кто был в подполье, были пойманы. А наряду с ними были пойманы тысячи, которые к подполью не принадлежали. Разрушение тайных сетей не только моментально прекратило сопротивление, но и убило надежду на восстановление подполья с внешней помощью или без нее. Массовые аресты оторвали значительную часть кубинского населения от правительства, но Кастро был готов заплатить эту цену. Без внешней поддержки недовольные были только мелким неудобством и не представляли угрозы существующему режиму.

            Правительство Кубы лихорадочно работало. Бурная и непрестанная кампания революционных лозунгов, журналов, радио и телепередач сопровождала ежедневные штурмы милицейских колон, которые маршировали по улицам всех кубинских городов. Появление милиции имело две цели: призыв присоединиться к новому порядку и внушение недовольным переменами страха перед могуществом и неизвестным.

В то же время Кастро создавал тесные связи с СССР.  Куба активно «советизировалась» «техниками» и «советниками», которые шли потоком из Советского Блока. («Советники» тогда стояли за плечами всех руководителем и превратились в тень правительства.) Одновременно были сделаны первые шаги в подрывной деятельности на западном полушарии, которое спонсировалось Советским Союзом. Было очевидно, что правительство Кубы было обеспокоено военными действиями США. Несмотря на запустение американской Бригады № 2506 на «Playa Giron», Кастро понимал, что некоторые его действия могут спровоцировать массовое вмешательство США и что Советский Союз не допустит уничтожения Революционного Правительства Кубы.

Беседуя со своими товарищами в тюрьме и встречаясь с юристами, я узнал, что многие возлагали большие надежды на  партизанские группы, которые тогда формировались в Западных, Центральных и Восточных провинциях Кубы. Надеялись также на военные конспирации, которые якобы набирали силу внутри вооруженных сил и полиции. Несмотря на то, элементы правды были среди этих слухов, я был убежден, что Кубинское правительство не только было в курсе этих движений, но и намеренно преувеличивало их значение, чтобы не возрастал страх перед вторжением США. По мнению Кастро, если бы американские лидеры получили информацию, что кубинское правительство может развалиться из-за внутренних проблем, они бы отложили свои действия  до момента, когда победить станет легко и дешево.

Постоянная пропаганда о близости американской атаки, однако, достигла высот Революционного правительства. Члены этого правления были особо восприимчивы к подобным идеям, так как они занимались подрывной деятельностью против американских союзников и планировали обширную кампанию против Соединенных Штатов. В их сознании желание США отплатить было естественным.

Когда эти мысли сконцентрировались у меня в голове, я решил использовать эту атмосферу, чтобы попытаться спасти свою жизнь и, возможно, вернуться обратно на поле сражения. Мои следователи надеялись использовать мой инстинкт самосохранения, чтобы получить желаемое. Я решил использовать их инстинкт самосохранения для своих целей. Чем больше я думал о словах Бланко, тем больше я становился уверен в себе. В любом случае, мне было нечего терять, так как мой смертный приговор был уже подписан.   

На размышления мне дали несколько дней. Когда же меня, наконец, привели к Бланко и Рамону, я сказал, что мне нужен еще один час времени. Как я заметил, они были настроены неагрессивно, так что я попросил дополнительное время, чтобы возбудить их интерес и собраться с мыслями.

Когда меня привели обратно в бар, они спросили, есть ли у меня какие-либо идеи насчет спасения моей жизни. Я начал излагать мою оценку политической ситуации, в которой находилась Кубинская революция. Я сказал, что США, возможно, и смирились бы с Тито-образным режимом на Кубе, но просоветское правление они терпеть не будут никогда. Правительство Кубы также было необыкновенно неуклюжим в отношениях с Америкой. Они должны были понимать, что международная политика США формировалась в основном в Сенате. Постоянные выпады Кастро против американского сената, которые подогревались кубинскими средствами массовой информации, отвратили сенаторов и американскую общественность. Эти выпады должны были прекратиться.

В современном обществе интеллектуальные агентства превысили по значению информационные и стали творцами политики - фактически, если не по закону. В их руках было сосредоточено огромное количество информации, недоступной для остальных людей, так что руководители этих агентств имели возможность  принимать наиболее обоснованные и правильные решения. Через эти «ex cathedra»  утверждения я старался нарисовать в умах моих следователей (особенно в умах невидимок, руководивших допросом) образ американского правительства. Я также хотел пробудить в них желание иметь большее влияние на кубинское правительство.

Возвращаясь к вопросу Советского Союза, я подчеркнуто заявил, что рано или поздно американцы вторгнутся на Кубу и покончат с революционным правлением. Я усиливал впечатление (которое создавалось через пропаганду правительства),  что США были готовы к нападению на Кубу. Я хотел показать, что соглашения могут быть достигнуты, но они должны отнестись к ним рационально, что это процесс не только получения, но и отдачи. Обе стороны могли выгадать, если обе они пойдут на уступки.

После я добавил, что я хотел способствовать достижению консенсуса между Кубой и США. Бланко немедленно перебил меня: “Какого уровня ты можешь достичь?” Я отвечал без колебаний: «Белого Дома». Они не произнесли не слова, и я продолжал.

«Я не стану делать этого даром. Если я буду полезен в достижении соглашения, а я думаю, я буду, я хочу признания, почестей и денежного вознаграждения». Во время предыдущих допросов Рамон пару раз замечал, что я очень амбициозный человек. Прося награду, особенно в форме признания, я намеревался показать, что они оценивали меня правильно, а также придать вес моему предложению.

Я продолжал оценивать ситуацию. В первый месяц после революции американцы не раз говорили, что хотели бы оказать Кубе финансовую поддержку, которая была бы очень полезна для выполнения революционных проектов. В заключение я повторил, что если Куба  будет продолжать враждебную США политику и укреплять связи с СССР, американское вторжение неизбежно. Я был готов выступить в качестве посредника и чувствовал, что соглашение было достижимо.

Этот, почти что,  монолог продолжался около двух часов. Когда я закончил, Бланко сказал: «Мы не можем дать ответа. Мы проконсультируемся в Департаменте». С этим меня отправили обратно в мою комнату.

Оставшись один, я стал размышлять над разговором. У меня создалось впечатление, что Бланко и Рамон заинтересовались моим предложением. Я также думал, что оно вряд ли будет принято. Бланко и Рамон стояли на низком уровне, и представить свой план лицам, которые принимали решение, у меня не было. Было немыслимо надеяться на успех при бюрократизме «G-2». В революционном правлении, где ошибки могли привести к позору или даже расстрелу, немногие стали бы рисковать, принимая мое предложение всерьез. Были некоторые, достаточно смелые, чтобы принять вызов, но голос одного заключенного среди тысяч не смог бы их достичь.

Тем не менее, я обдумывал свои действия в случае, если мое предложение будет принято. Куба все теснее сходилась с Советским Союзом, и все более возможным становилось образование военной базы СССР. Это означало не только порабощение кубинского народа, но и угрожало свержением всего полушария. Это спровоцирует существенные изменения в стратегии Штатов. В первый раз за сто пятьдесят лет США окажется лицом к лицу с мировой сверхдержавой, имеющей военную базу всего в девяноста милях от американского берега. Я верил тогда и верю сейчас, что угроза Америке тогда была угрозой свободе всего мира. Мне хотелось продолжить кампанию.

Будучи уверенным, что мое предложение принято не будет, я все же анализировал свои действия в случае, если произойдет обратное. Определенно было одно – я честно исполню все свои обязательства перед «G-2». Я знал, что любые соглашения для правительства Кубы – лишь путь выиграть время на укрепление своей власти. Следовательно, если члены парламента США попросят мою рекомендацию, мой ответ будет: «Организуйте мне встречу с президентом Кеннеди. Ваше правительство должно убедиться в необходимости вторжения на Кубу! Делайте то, что политически ценно, делайте то, что вы не хотите делать, но то, что посоветовали бы и другие – вторгайтесь! С поддержкой или без нее, но вторгайтесь! Не сделать этого слишком рискованно». Я проигрывал в голове этот и многие другие возможные разговоры, чтобы впоследствии представить свой случай эффективно.

Я также ожидал, что американцы сочтут мое предложение о сотрудничестве просто попыткой надуть «G-2» и заставить их отпустить меня на свободу. Я бы ответил: «Нет. Мое предложение было не представлять их интересы, они бы никогда этому не поверили. Я предложил себя в качестве посредника. Я думаю, что после катастрофы «Bay of Pigs» ваше правительство должно убедиться в необходимости вторжения на Кубу. Если это не преобладающая мысль, у вас есть интеллектуальная политика для переговоров? Если да, я буду действовать как посредник. А если вы не хотите переговоров, и не примите решения начать войну, я вернусь прямо в кубинские горы, с вашей помощью или без нее. Я проповедую войну. Я верю: это единственное решение. Многие мои друзья уже умерли. Моя борьба почтит память тех, кто пали и, возможно, стали примером для других теперь, когда все кажется потерянным. Остаться в живых для меня будет чудом, а не целью». Так я думал в 1961 году.

Мне довелось увидеть Бланко и Рамона еще всего лишь раз. Во время этой встрече я получил ответ на свое предложение, однако мне понадобилось двадцать семь лет, чтобы понять, как это решение было достигнуто. Они нашли одного из руководителей коммунистической партии Кубы, который мог оценить мое предложение правильно. Они встретились с моим братом.

Адольфо Риверо Каро

                                          ПРИГОВОР

             В то утро Хоель Иглесиас, Фернандо Равело Сесар Гомес и я остались поговорить после собрания. Наш разговор касался первой конференции не присоединенных наций. Мы обсуждали предательское убийство Лумумбы, слабые стороны наполовину деколонизированных стран и необходимость радикализировать революции, чтобы выжить. Я резко критиковал китайцев и спорил, что они изолируют себя с их секретарской политикой. Сесар думал, что Дортикос станет балансом против китайского влияния и поместит престиж кубинской революции на сторону мирного сосуществования. Я вспоминал, как я, будучи делегатом Мировой Молодежной Демократической Федерации, выступал против китайских ультрареволюционных риторик. Когда я поднял вопрос о разоружении, Хоель и Равель упустили это как нонсенс. «Если империалисты не собираются разоружаться никогда, зачем предлагать им это»? – вопрошал Хоель.

            «Чтобы поставить их в положение политической неполноценности» – отвечал я.

            «Но если у них монополия на средства массовой информации в их странах, как это может быть разработано политически»?

            У моих товарищей не было недостатка в аргументах и разумных объяснениях, и мы с Сесаром были счастливы, что наши интеллектуальные комбатанты, не имея теоретической базы, думали своей головой. Мы ощущали наслаждение и гордость педагога, чьи ученики эффективно оспаривают его мнение.

            Я был готов покинуть здание и вернуться в «Мейю» когда мне сказали, что двое «compleañeros»  хотели меня видеть. Это мне показалось странным. У меня не было личной жизни. Вся моя жизнь была заключена в Молодежной Организации Повстанцев. Любые предложения и обсуждения, касающиеся меня, сначала были бы проведены внутри МОП, и именно они разговаривали бы со мной. Кто мог хотеть видеть меня и зачем?

            «Сompañeros» были молодые люди, одетые в гражданское, но их серьезность и манера смотреть на меня были непривычными мне. Если они не из МОП и не из Партии, откуда же они?

            Это было мое первое столкновение с Государственной Безопасностью. Как только Хоель ушел, мы поднялись в его офис для разговора. Они не представились, так как это не было необходимо. Они просто сказали, что они следователи моего брата. Много лет позже, когда я собирался покинуть Кубу, я встретил одного из них вновь и узнал, что его звали Бланко.

            В тот день Бланко занимал ведущую роль в разговоре. Он был высоким, худым и казался усталым. Он не ходил вокруг да около и не говорил впустую.  «Сompañeros» нуждались в помощи. Они хотели знать мое мнение о моем брате.

            Как я мог описать характер человека, которого они допрашивали? Знали ли они, что он мог убить их голыми руками, разрубить на куски мачетами, какими они сами рубили сахарный тростник? Знали ли они, что он мог застрелить их с пятидесяти метров, убежать от них, ведя самолет или быстроходную лодку? Да, конечно, им это было известно.

             Я глубоко вздохнул и сжал губы. «Он человек небывалой храбрости». Я пытался сконцентрироваться, чтобы быть объективным. «Он всегда был против Батисты, но, к сожалению, ввязался в ряды «Тройственного Союза А». Они не делали ничего против тирании; я не имел в виду, что они не были готовы сделать что-то. Я ненавидел эту организацию. Мой брат с ними попросту растрачивал свою волю к борьбе. Его политические взгляды, должно быть, сформировались во время Движения 26-го Июля: контакты с крестьянами, партизанская жизнь… Однако в ряды этих самозванцев его привели старые связи и, возможно, его анти-коммунистический настрой.”

            «Да, очень жаль» – сказал Бланко. «Он храбр».

            Я невольно улыбнулся. Как мог я объяснить им свои мысли? Для меня храбрость, отделенная или противопоставленная причине ее возникновения, была примитивным отпечатком, чертой, более животной, чем человеческая, пороком. Но мой брат не был ни примитивен, ни порочен. Возникала проблема, размышлять над которой, у меня не было времени. Как я мог выразить все это?

            «Для моего брата опасность – это спорт».

            Бланко улыбнулся. «Да. Он также очень умен. Мы беседовали много часов. Он утверждает, что может достичь Кеннеди и вести переговоры насчет соглашения между Кубой и США. Как вы полагаете, этому можно верить»?

            Мне хотелось знать, кто были эти люди. Партийные кадры, люди, сформированные идеологией? Революционеры 26-го Июля, честные, но политически наивные? Если последнее, как же они могли противостоять интеллекту моего брата и его силе убеждения? Если же они работники партии, то, возможно, это означало, что Революции было нужно соглашение с Кеннеди и американским правительством. А какое же соглашение не означало бы конец Революции, которая имела множество внутренних противоречий и была так уязвима?

            У меня не было никого, с кем я мог бы посоветоваться. Эти люди пришли ко мне не только как к брату арестованного, но и как к члену партии. Им была нужна консультация. Неожиданно я осознал, что вопросы были абсурдны, что они были очень слабы идеологически. Нет, эти люди не из партии. Им была нужна помощь в трудной борьбе – не против моего брата, которого как единицу даже не брали в расчет, также как и меня или любого другого – но против американского империализма, могучего лидера мирового капитализма и, следовательно, мирового зла.

            «Мой брат поклоняется чести» - сказал я энергично, «но мы обсуждаем не это. Он агент «Си Ай Эй». Какое соглашение может быть между «Си Ай Эй» и Революцией? Мы забудем о Поправке Плэтт и о том, как закончилось Правление «Ста Дней?»

            Они смотрели на меня, не произнося ни слова. Что они думали? Тогда я этого не знал, но некоторые мысли Бланко стали мне известны много лет спустя, когда мы встретились при других обстоятельствах.

            «По-вашему» – спросил Бланко, «как нам следует поступить?»

            Что я мог ему сказать? Мой брат был агентом «Си Ай Эй», закоренелым антикоммунистом, профессионалом, очень опасным врагом. Все советы, которые я ему давал, оказались бесполезными. Как много предупреждений я передавал ему через нашу старушку! Почему он не послушал меня? Теперь, как я и боялся, он был арестован. Что его ожидало? Расстрел? От двадцати до тридцати лет тюрьмы? Я не мог себе представить пожизненное заключение для человека столь агрессивного, так влюбленного в женщин, в жизнь. Что будет с матерью, чьим сокровищем, первостепенной проблемой, ежедневной заботой он всегда был? А что будет с отцом, который страдает не только от своей боли, но и от материнской?

            «Я убежден, что вы должны расстрелять его. С моим братом сделки невозможны. И никогда не будут возможны».

            Мы стояли, глядя друг другу в глаза. Мне казалось в тот момент, что Бланко не мог выносить моего взгляда. «Спасибо» – сказал он. «Мы скоро опять увидимся».

            Мы пожали руки, и они ушли. Я больше их не видел. За исключением Сесара, несколько дней спустя, я никому не рассказывал об этом разговоре в течение двадцати семи лет. «Ты поступил правильно,» – заключил он, «я сделал бы тоже самое».

            Через две или три недели Хоель Иглесиас, Сесар Гомес и я встретились с товарищем Мануелем Пиньейро, «Рыжая Борода». Он был агрессивен, и очень мне нравился. Хоель жаловался ему на трудности, которые у нас были в консультировании по проблемам лидерства в партии, другими словами, Фиделя. «Рыжая Борода» хорошо нас понимал.

            «Вы не считаете, что у вас есть та же проблема»? – отвечал он Хоелю. «Что я  делаю – я беру машину и еду за ним до тех пор, пока мне не удастся его поймать, когда угодно и где угодно. Затем я схожусь с ним ближе и не ухожу до тех пор, пока не получу консультацию по всем вопросам. Другого пути нет».

            В этот момент разговора он повернулся ко мне и сказал: «Я сожалею о твоем брате. Это революция. По крайней мере, тебе нечего стыдиться – он настоящий человек. Долгое время мы охотились за неким «Брэндом», который был вездесущ, как призрак. Теперь он пойман. Потрясающий характер. Он ставит следователей в тупик. Потом у себя в камере он стоит на голове - и через пять минут он как новенький».  «Да»,  – объяснил я, «он один из первых на Кубе, кто начал практиковать йогу. Я помню, он даже пытался втянуть в это дело стариков». «А ты не занимаешься йогой»? – спросил он меня. «Немного, но не систематически»– отвечал я. «Я тоже хотел бы научиться, но у меня нет времени» – сказал Пиньейро. «Бегая за Фиделем, я не нахожу времени даже повидать жену, откуда же взять время на йогу»? Мы все засмеялись.

            «Вы очень похожи друг на друга» – неожиданно произнес Пиньейро, глядя мне прямо в глаза. «Жаль, что он на другой стороне»– сказал он, пожимая мою руку.

            На следующий день я отменил встречу с Карлосом Рафаелем в главной штаб-квартире партии. Несмотря на спешку, он остановился передо мной. «Адольфо» – сказал он сочувствующим голосом, «я слышал о йоге. Трудно делать революцию, правда?»

            Да, это тяжело. Я думаю, мы оба и не представляли, как тяжело это будет.

Эмилио Адольфо Риверо

ОТВЕТ

             Через несколько дней меня в последний раз привели в барную комнату. Как только я увидел Рамона и Бланко, я почувствовал их напряженность и враждебность. Бланко сказал: «Твое предложение принято не было. В Департаменте решили, что ты хочешь нас надуть. Мы не можем потерять Брэнда».  Холод прошел у меня по спине. Бланко объявил мой смертный приговор.

            Я ответил, что сожалею об их решении, что они, как я думаю, потеряли хорошую возможность и что мне больше нечего сказать.

            Из всех фраз Бланко одна немедленно привлекла мое внимание: «Для тебя опасность – спорт».  Адольфито пару лет назад сказал то же самое. Я запомнил эти слова, потому что мне было больно их слышать. Он имел в виду, что я рискую легкомысленно – суждение с точки зрения коммуниста. Замечание Бланко не могло быть совпадением. Они говорили!

            Затем Бланко спросил: «Ты собираешься рассказывать Революционному Трибуналу те же истории, которые ты рассказывал нам?» Я ответил: «Я не знаю. Может быть, я превращусь в животное и не произнесу ни слова».  Они приняли мой ответ бесстрастно, будучи, видимо, равнодушными к тому, как я буду себя вести в суде.

            Бланко и Рамон больше не пришли. Я оставался в своей комнате еще восемь или десять дней до той минуты, когда в полдень четырнадцатого сентября 1961 года кто-то открыл окошко и прокричал: «Брэнд, готовься. Ты уходишь». Охранник открыл дверь и дал мне мою одежду и ботинки. Когда я оделся, охранники опять закрыли мне лицо полотенцем и вывели меня на улицу к небольшому грузовику. Меня посадили в заднее отделение, где не было окон или сидений, и через несколько минут мы покинули «Las Сabañitas»

                                                  ЭПИЛОГ

Париж, Май 1988

            Адольфито и я находились в комнате, смотревшей на «Плас Малро», в самом центре Парижа. Много дней мы вспоминали и записывали кусочки книги, в которой мы могли бы передать кубинцам и миру, через что мы прошли на Кубе. У нас была надежда, что кубинский народ однажды вновь станет таким же сплоченным, каким он был раньше.

            Мы пережили раскол в семье, где один брат в непримиримой борьбе шел против другого, приводя в отчаяние наших родителей. Теперь, после долгих лет страданий мы, наконец, были вместе.

            Я сидел на стуле. Мой брат расположился на кровати. Неожиданно он снял очки. Задыхаясь от волнения и со слезами, струящимися по его лицу, он произнес: «Я сказал им расстрелять тебя».  Я был глубоко поражен. Я рванулся к нему, обнял и стал целовать его, повторяя: «Нет, нет, нет!» «Ты не понимаешь!» – восклицал я, «Этим ты спас мою жизнь! Ты спас мою жизнь»!

            Двадцать семь лет Адольфо страдал от рекомендации, данной им тогда. Эта боль усиливалась, когда он видел усилия, которые я в течение восьми лет прикладывал, чтобы вызволить его из тюрьмы, а позже с Кубы.

            От Адольфо я узнал, что моя оценка ситуации в «Las Сabañitas» была правильной. Моей последней надеждой было то, что, правдиво описывая брата как бескомпромиссного коммуниста, я укреплю его имидж в глазах моих следователей и тогда им, возможно, станет стыдно убивать меня. Советуя им казнить меня, он действовал как самоотреченный, преданный идее, непримиримый коммунист, каким я его им и описал. Действуя “объективно, он умножил их уважение и восхищение, которые в конце концов, сыграли важную роль в решении отложить мою казнь. Если бы Адольфо тогда дрогнул, меня бы расстреляли с целью дисциплинировать его. Благодаря тому, что мы оба действовали так, как нам подсказывала совесть, моя жизнь была спасена.

            Впечатление, которое мой брат произвел на своих сотоварищей, было продолжительным. Прямо перед моей ссылкой, он встречался с высокопоставленным руководителем партии для выходного интервью. Это был Бланко. Другие обратили внимание на проницательного и порой поразительно умного молодо офицера охраны, некогда допрашивавшего меня, и он был возведен самых высоких званий в его профессии. Двадцать семь лет спустя, он продолжал вспоминать, как его поразили ясная оценка и решительность при  вынесении моего смертного приговора.

            Это может показаться странным, но когда я услышал вердикт, который Адольфо вынес моему предложению, уважение, которое я всегда питал к нему, его самоотрицанию, честности и чистоте, утвердилось. В тот день в Париже я чувствовал, что никогда еще я его не любил сильно.

            Мой брат и я всегда были агностиками. Наши родители не были религиозны, но по-своему они верили. Они часто использовали слово «Бог». Если бы они были живы сегодня и знали, через что нам с Адольфо потребовалось пройти, чтобы воссоединиться вновь, они непременно произнесли бы фразу, которую я часто слышал от них обоих. «Dios escribe recto con lineas torcidas». Господь пишет прямо кривыми линиями.                 

.
New Cuba Coalition
P. O. Box 14077
Washington, D. C. 20044-4077
Dr. Emilio-Adolfo Rivero — President
Ernesto Díaz-Rodríguez — Vice President
e-mail: Cuba@newcubacoalition.org