Весточка

Эмилио Адольфо Риверо

Остров Пинос.
Перед Рождеством, 1965 год.

К этому времени я был в камере-одиночке уже больше года, будучи признанным Старейшиной, если так можно сказать, этого места, за мной следовал Альфредито*, который по продолжительности пребывания отставал от меня на 4 дня. Моя единственная связь с внешним миром была в коментариях и известиях, которые я получал через других заключенных, которые попадали в одиночку, в карцер, в так называемый «Павильон наказания». В то время на острове Пинос было 6 тысяч заключенных, которые, в основном, жили в четырех «Кругах», как мы называли здания, построенные в форме круга. Даже находясь внутри здания, где жили заключенные, было трудно узнать всех, столько их было.Так что только благодаря благоприятному стечению обстоятельств я мог получать известия от кого-то, кто бы мог узнать что-либо о моей семье, которая к этому времени уже жила в Соединенных Штатах.   

Жестокость тогда была каждодневным явлением и постоянно усиливалась. Охрана направляла всех заключенных на принудительные работы, и когда узники явно не спешили, работая на плантациях в составе «рабочих бригад», их били и отправляли в карцер. Когда они приближались к нашему зданию, охранники перекрикивались: «Свежее мясо!» и «Красное или желтое?», имея в виду разного цвета пластмассовую изоляцию электрических проводов, которыми они били заключенных. Репрессии были невероятные, к тому же плохая еда, почти никакой информации о семье, редкие визиты и скудная переписка, отсутствие медицинского обслуживания, и самые противоречивые слухи, все это использовалось, чтобы морально сломить заключенных.

В «Павильон наказания» заключенных посылали на неделю или на две. За серьезную «провинность» полагался месяц.  Был случай, когда пятеро или шестеро заключенных остались в этом павильоне на четыре или пять месяцев, а Одило Алонсо, испанец, и Нерин Санчес, бывший офицер армии повстанцев, стали постоянными обитателями Павильона, так что нашего полка прибыло (я имею в виду Альфредито и меня). К этому времени, Альфредито и я стали своего рода достопримечательностью.

Каждый раз, когда офицеры госбезопасности или военные из Советского Союза или других стран Варшавского Договора приезжали в Гавану, с инспекцией или просто с визитом в места заключения, их вели в Павильон, они ходили по четырем корридорам, иногда останавливались перед решетчатыми дверьми в камеры, и о чем-нибудь спрашивали заключенных. Я уже привык, что всегда aостанавливались перед моей камерой, и дежурный охранник, или офицер, который сопровождал гостей, смотрел на меня и говорил в большинстве случаев одну и ту же фразу: «Этот – самое большое дерьмо в тюрьме». Уходя, повторяли одно и то же: «Ты здесь сгниешь!». Если только я не был в плохом настроении, а это бывало со мной крайне редко, я обычно улыбался или смеялся, что приводило их в ярость, это им казалось бравадой. Но это не была бравада с моей стороны, просто в большинстве случаев я сохранял чувство юмора

В те времена, согласно внутреннему распорядку, отбой в тюрьме давали в девять часов вечера. Это был час, когда заключенные, предавались размышлениям, окунались в свою душу, пытаясь понять, что творилось в ней.  Это был час воспоминаний, воздушных замков, несбыточных мечтаний, и час, когда одни старались подавить сексуальные желания, а другие давали полную волю сексуальной фантазии, силе жизни, требуя у нее того, что положено.

Однажды, примерно в девять трдцать, тишину ночи вдруг прорезал голос: «Эмилиоооо Адольфооо!  Эмилиоооо Адольфооо!!»  «У твоих стариков все в порядке! У твоих стариков все в порядке!» Это кто-то** мне кричал из «Кругов»!!  Не боясь репрессий, от которых страдали все! Рискуя получить немедленное и жестокое наказание, которое распространялось на всех заключенных в здании! И только, чтобы сообщить мне о моей семье!!!

И снова крик: «У детей все хорошо-о-о! У детей все хорошо-о-о!!» Последних слов я не разобрал, потому что дежурный по Павильону, сообразив, что происходит, и начал ударять штыком по железным решеткам, закрывающим вход в корридор. В этом шуме потонули последние слова, предназначенные мне.                 

Среди тысяч тем, которые обычно обсуждали заключенные,  было несколько наиболее популярных, и среди них – реенкарнация  - метапсихоз – переселение душ. К тому времени я уже знал свое желание, если бы эти явления существовали, то я бы вернулся на Землю как рыба, или растение, змея или птица, кем или чем угодно, но только не человеком. Я столько видел и слышал того, что выплывало на свет из самых темных уголков дущи, что мне казалось невыносимым появиться снова в образе человека. Но этой моей идее не суждено было укорениться. В ту ночь, когда наперекор насилию, одиночеству и безысходности, мне прокричали пусть короткую, но весточку о близких, прекрасную, потрясшую меня, что-то перевернулось у меня в душе, и я почувствовал гордость быть человеком.

*Альфредо Изагирре де Ла Рива

**Спустя 25 лет, уже на свободе, в Майами, я узнал, что заключенный, который прокричал мне о моих родных, был Альберто Мюллер

.
New Cuba Coalition
P. O. Box 14077
Washington, D. C. 20044-4077
Dr. Emilio-Adolfo Rivero — President
Ernesto Díaz-Rodríguez — Vice President
e-mail: Cuba@newcubacoalition.org